Александр Алехин
ЕВРЕЙСКИЕ И АРИЙСКИЕ
ШАХМАТЫ
(продолжение, начало в №11)
II
Арийская атакующая идея
Подобно "Системе" Нимцовича, труд Рети "Новые идеи в шахматной игре" тоже был встречен большинством англо-еврейских псевдоинтеллектуалов весьма благосклонно. Особенно сильное впечатление на этих людей произвел придуманный Рети абсурдный лозунг: "Нас, молодых (ему тогда уже было 34 года!), интересуют не правила, а исключения!". Если эта фраза вообще имеет какой-нибудь смысл, то расшифровывается она следующим образом: "Нам (собственно говоря, мне) слишком хорошо знакомы правила, действующие в шахматах. Их дальнейшим изучением пусть занимается посредственное шахматное стадо. Я же, великий мастер, посвящу себя исключительно тонким, филигранным работам и покажу очарованному шахматному миру блестящие исключения с моими собственными, все проясняющими комментариями". Шахматный мир, отравленный еврейскими журналистами, с готовностью проглотил этот дешевый блеф, эту бесстыжую саморекламу. Громким эхом прокатился радостный крик евреев и юдофилов: "Да здравствует Рети, да здравствуют суперсовременные, неоромантические шахматы!"
"Игра в два отверстия"
умерла раньше Рети
Рети умер рано, будучи сорокалетним. Но его идея "игры в два отверстия" умерла еще раньше тихой безславной смертью. Нынешние представители еврейской шахматной мудрости не последовали за Рети и предпочли подражать более старым примерам (Стейниц, Рубинштейн). Так, пражанин Саломон Флор в шахматном отношении является продуктом частью боязливой оборонительной идеи Стейница, частью святой веры во всесилие изучения дебютов и эндшпилей, что было свойственно Рубинштейну. Разница тут только в том, что, в отличие от Рубинштейна, Флор физически и психически здоров и поэтому, вероятно, еще продержится некоторое время на шахматном Олимпе.
Ройбн Фаин, житель Нью-Йорка восточно-еврейского происхождения, бесспорно, разумнее Флора. За счет еврейской общины Фаин воспитывался в коммунистической школе, и поэтому находится если не под шахматным, то уж наверняка под политическим влиянием идей сегодняшней России. Поэтому он и агрессивнее других еврейских мастеров как по характеру, так и по игре в шахматы.
Тем не менее, его общая шахматная концепция чисто традиционна: никакого риска. Своей цели он стремится достичь сравнительно новым способом: не путем выжидания или обороны, а путем более глубокого изучения дебютных вариантов. Чтобы улучшить свои шансы в практической игре, он, например, взялся за модернизацию старинного английского учебника Гриффитса и Уайта. При этом ему пришлось проработать тысячи и тысячи дебютных вариантов. Превосходя по уровню знаний современной теории прочих участников АВРО-турнира 1938 года, он, ко всеобщему удивлению, добился там частичного успеха, который навряд ли когда-нибудь повторится.
Бедная шахматная Америка
Следует упомянуть еще двух современных еврейских мастеров: Решевского и Ботвинника. Восточно-еврейский вундеркинд (было уже столько вундеркиндов этой расы во всех сферах искусства, почему бы хоть разок не появиться еврейскому шахматному вундеркинду?), Самуил Решевский с 5-летнего возраста систематически используется своими, тоже еврейскими импрессарио. Но в тот период (1919-1922) во всех опьяненных военной победой демократических странах денег хватало на любой аппетит. Не удивительно, что Решевский, которому сейчас где-то около 30 лет, за это время не только американизировался и принял гражданство США, но и приобрел состояние, доходы с которого могли бы позволить ему заниматься шахматами, давшими ему все, как чистейшему любителю. К всеобщему удивлению выяснилось, что взрослый Решевский, приезжая в Европу, ведет себя как шахматный профессионал наихудшего типа и прибегает при этом к самым нечистоплотным трюкам. Если Решевский, как утверждают некоторые, действительно является олицетворением сегодняшней шахматной Америки, то остается только сказать: бедная шахматная Америка!
Советский мастер Ботвинник при развитии своего стиля испытал еще более сильное влияние молодой русской школы, чем, скажем, его американский собрат по расе Ройбн Файн. Инстинктивно склонный к шахматам типа "безопасность прежде всего", он постепенно вырос в мастера, который хорошо умеет пользоваться наступательным оружием. Достиг он этого своеобразным и характерным путем: им двигали не наступательная идея, или идея жертвы, а – как это ни парадоксально – стремление с помощью атакующих возможностей обеспечить себе еще большую безопасность. Вот что является причиной успехов Ботвинника. Только благодаря хорошим знаниям, только благодаря исключительно прилежному изучению, во-первых, новых дебютных путей и, во-вторых, техники атаки и техники комбинационных жертв старых мастеров, Ботвиннику удалось усовершенствовать свой первоначальный стиль и придать ему определенную разносторонность. Что он сегодня силен, очень силен, не подлежит никакому сомнению. Иначе он бы не смог – при том высоком уровне развития шахмат в сегодняшней России – выигрывать с большим отрывом пять или шесть раз подряд чемпионаты этой страны. С его очевидным превосходством над соперниками может сравниться разве что серия убедительных побед, одержанных дома и за границей чемпионом Германии Эрихом Элисказесом. Тем не менее большинство партий Ботвинника производит впечатление сухих и бездушных. Это вполне объяснимо, ибо ни в одном жанре искусства даже самая совершенная копия не может вызвать таких чувств, как оригинал. Шахматы Ботвинника в том, что касается атаки, являются именно отличной копией старых мастеров. Все же по сравнению со всеми перечисленными шахматистами Ботвинника можно считать исключением.
Шахматный феномен Капабланки
Чрезвычайно поучительным является пример экс-чемпиона мира Капабланки. В своей родной Гаване он считался вундеркиндом (в 12 лет он выиграл чемпионат Кубы). В начале своей карьеры он был страстным мастером атаки с комбинациями, прямо-таки в стиле Морфи. Он стал бы кумиром не только латинского шахматного мира – им он в течение некоторого времени действительно был, – но и всего шахматного мира, если бы его совсем еще молодым человеком не послали с Кубы учиться в Колумбийском университете в Нью-Йорке.
В этой еврейской столице Капабланка усвоил профессиональные методы шахматных янки. Подавляя в себе недюжинный тактический талант, он уже в 18 лет заставил себя рассматривать шахматы не как самоцель, а как источник приобретения средств к существованию. Еврейский принцип "безопасность прежде всего" он довел до крайности. Но прирожденный шахматный талант Капабланки был так велик, что им восхищались именно как "художником защиты". Он был еще и достаточно умен, и поэтому в своих трудах пытался кое-как оправдать негативный характер оборонительных шахмат с помощью псевдостратегических концепций.
Все же в партиях Капабланки даже в период его чемпионства время от времени проскальзывали огненные блики подлинного духовного озарения – видимо, подсознательная реакция его подавляемого шахматного темперамента. В наши же дни это происходит у него все реже и реже. Так и случилось, что они оба, еврей Ботвинник и латинянин Капабланка, в конце концов попали на несвойственные им пути. Для нашего искусства и для борьбы с оборонительными тенденциями в шахматах шахматное существование их обоих бесспорно полезно, ибо они являются теми исключениями, которые подтверждают правило. Исключение? Да, действительно исключение. Ибо в наших шахматах есть еще и псевдоисключение, псевдохудожники, которые используют арийскую атакующую идею для удовлетворения своей профессиональной жажды к деньгам.
Типичнейшими представителями этого направления, пожалуй, являются уроженец Вены, поселившийся сейчас в Стокгольме еврей Рудольф Шпильман, и живущий сейчас в Лондоне еврей из Лейпцига Жак Мизес. Шпильман, бесспорно обладает тактическим талантом. Он уже в начале своей карьеры понял, что за его талант широкая публика лучше всего заплатит в том случае, если ему удастся создать себе ореол "блестящего специалиста в области жертв". И подобно тому, как четверть века спустя Файн и Ботвинник изучали дебюты и законы атакующей игры, так и Шпильман занялся гораздо более простой проблемой, а именно внешней техникой игры с жертвами. Надо признать, что ему после долголетней практики удалось достичь в выбранном направлении некоторых успехов. Примерно 3 года тому назад он даже позволил себе опубликовать книжонку под названием "Теория жертвы", в которой исследуются всевозможные разновидности шахматных жертв, за исключением той единственной, которая отличает настоящего художника, а именно – интуитивной жертвы.
Столь же далек от истинной идеи жертвы шахматный мастер и журналист Мизес, который ранее буквально засыпал тогдашнюю немецкую печать своими "блестящими достижениями" в этой области. Он, например, опубликовал в редактируемом евреем Барухом Вудом бирмингемском шахматном журнале "ЧЕСС" в качестве самого выдающегося достижения свой выигрыш у Барделебена (Бармен, 1905 г.).
До сих пор я много говорил о еврейской оборонительной концепции и лишь немного об арийской атакующей идее. Уместно осветить последнюю яснее. В качестве введения важно вспомнить о характерном, хотя и совершенно неправильном представлении о шахматах. В 30-х-40-х годах прошлого столетия после метеорного взлета Лабурдонне наступила заметная тишина. Сильнейшим шахматистом мира считался – вероятно, по праву – англичанин Говард Стаунтон. Его игра, которая, к сожалению, оказала некоторое влияние на современников, была столь монотонной, скучной и бедной идеями, что не приходится удивляться тому убийственному приговору, который вынес шахматному искусству гениальный Эдгар По в детективной новелле "Два убийства на рю Морг"*. В самом начале повествования, кстати, без всякой необходимости, Эдгар По пишет: "Расчет ни в коем случае нельзя идентифицировать с анализом. Например, шахматист очень хорошо умеет считать, не прибегая к анализу. В этом смысле шахматы в сильной степени переоценили. Я не собираюсь писать монографии об анализе как таковом, но позволю себе сделать своего рода предисловие к нижеследующему необычному рассказу. Я волен заявить, что высшая человеческая способность, способность к умственной работе, в большей степени развивается при помощи скромных шашек, нежели с искусственно усложненными шахматами. В последней игре разнообразие и особенности ходов различных фигур выдают за признак ее глубины, упуская из виду тот факт, что в шахматах очень большая роль принадлежит степени внимательности соперника. Достаточно вниманию на мгновение ослабиться, как совершается ошибка, подчас роковая ошибка. В девяти случаях из десяти шахматную партию выигрывает не более сильный игрок, а более внимательный.
В шашках, где ходы фигур совсем просты, просмотры происходят намного реже". И далее: "неоднократно уже обращали внимание на то, что государственные мужи, известные своим незаурядным умом, отдавали игре в вист предпочтение перед шахматами. И в действительности нет никакой другой игры, которая в такой же степени стимулировала аналитические возможности мозга, чем вист. Самый лучший шахматист среди всего христианства всегда будет всего лишь самым лучшим шахматистом. В то время преимущество в висте является предпосылкой преимущества во всех тех сферах, где ум должен сражаться с умом".
Решающей является
матовая идея!
Довольно! Эти цитаты убедительно доказывают, что гениальный сочинитель "Ворона", блестящий автор "Эврики" и "Диалога между Моносом и Уной" в данном случае либо сам грубо ошибся, либо по неизвестным причинам сознательно вводит в заблуждение своего читателя. Шахматы нельзя сравнивать ни с одной игрой за столом, а именно, по одной принципиальной причине, которая накладывает на шахматы отпечаток искусства. Другие игры при этом не унижаются, но ставятся на свои места.
Принципиальная разница между шахматами и любыми другими играми, целью которых является завоевание пространства, материала и т.д., состоит в том, что шахматам присуще нечто совсем особенное, а именно – матовая идея.
В начале шахматного поединка соперники тоже стараются выиграть друг у друга пространство и материал. Но как только появляется матовая идея, то есть мысль о том, как окружить главную вражескую фигуру, то для осуществления этой идеи оправданы любые жертвы времени, пространства или материала. Поэтому шахматы полезны, поэтому они так привлекательны, потому что – подчас подсознательно – напоминают нам о человеческом стремлении к идеалу, о радости самопожертвования ради идеи. И поэтому шахматы вызывают эстетические чувства, поэтому и торжествует в них чувство красоты, что внутренний дух шахмат полностью соответствует присущему нам стремлению к самопожертвованию.
Про какую другую игру можно хотя бы приблизительно сказать то же самое? Нет, никакой Эдгар По при всей его гениальности не может хоть как-нибудь обосновать – не говоря уже доказать – равное право всех названных им ИГР на существование! Еще слабее у Эдгара По сравнение с вистом. Это сравнение неудачно именно потому, что при названной карточной игре человеческий мозг вынужден работать совсем иначе, чем в шахматах. Шахматы – это боевая игра данного момента и будущего – как только ход совершился, можно и не думать о том, что было на доске раньше. В то же время в бридже (чтобы ограничиться этой самой современной карточной игрой) для того, чтобы слыть хорошим игроком, надо помнить не только состав каждой взятки, но и все карты, вышедшие из игры. А что касается мнимого "анализа", то из-за очень большого числа возможных сочетаний в бридже он действительно невозможен. Поэтому нападки, которым американский писатель подверг шахматы, прошли мимо цели. Все же он заслуживает того, чтобы быть упомянутым как знамение времени.
III
Еврейские шахматы повержены
Развитие арийской шахматной идеи неразрывно связано с великими именами и человеческими судьбами ее носителей. Я хотел бы назвать здесь – помимо примитивных в высоком смысле слова художников Филидора и Лабурдонне – имена десяти мастеров, которые за последние 100 лет имеют большие заслуги перед арийской шахматной идеей: Пол Морфи, Адэльф Андерсен, Михаил Чигорин, Гарри Нельсон Пильсбери, Фрэнк Маршалл, X.Р. Капабланка, Ефим Боголюбов, Макс Эйве, Пауль Керес и Эрих Элисказес. Впрочем, можно бы было добавить еще несколько имен, например, Мароци, Харузек, Видмар. Это завело бы нас слишком далеко, поэтому для нашей темы достаточно десяти вышеупомянутых имен.
"Анна Каренина" Льва Толстого начинается такими словами: "Все счастливые семьи похожи друг на друга, каждая несчастливая семья несчастлива по-своему". Как это ни странно, но эта фраза применима к спортивной и творческой судьбе десяти избранных шахматистов, о которых здесь пойдет речь. Четверо из них, принадлежащие к старшему поколению, действительно пережили очень большие трудности, остальным шести судьба отпустила нормальную жизнь. Драматически сложившиеся судьбы четырех пионеров арийской шахматной идеи можно охарактеризовать следующим образом:
Морфи – человек, который
слишком рано родился
Да, слишком рано – не для шахматного мира, который восхищался его гением, а для самого себя: и как художник и как человек. Ибо ранний отказ Морфи от шахмат следует приписать, бесспорно, невыносимой для него мысли о том, что он, хоть и не профессиональный игрок, рассматривается своими современниками именно как профессионал и только таким его ценят и чествуют. И постоянное затуманивание его мозга в сильной степени объясняется его ощущением неудачно сложившейся, посвященной "игре" жизни. Морфи, конечно же, сыграл великолепные партии и ввел некоторые новые принципы, например, принцип борьбы за центр. Но его теоретическое наследие все же невелико. Как знать, до какого совершенства он довел бы свою игру, если бы "не стыдился" ее. Как иначе все было бы, если бы он жил в наши дни, в которые даже международная шахматная федерация оказалась вынужденной санкционировать шахматный профессионализм. Можно отметить, что консульский чиновник Капабланка никогда в жизни не отказывался извлекать материальную выгоду из своего шахматного таланта. Морфи и в самом деле появился на свет на 50 лет раньше.
Андерсен – жертва жертвы
Если трагедия гениального американца была творческой и человеческой трагедией, то в основе пережитого Андерсеном кризиса, помешавшего ему в качестве первого немецкого чемпиона мира на долгие годы завладеть международной шахматной сценой, лежали скорее спортивные причины. После того как Андерсен в 1851 году в Лондоне опередил всех своих соперников, он встретил в лице Морфи (тот сам потом стал жертвой комплекса неполноценности) человека, который сыграл роковую роль в судьбе Андерсена. Счет матча – 7:2 в пользу американца – произвел на Андерсена, как следует из его писем того времени, совершенно потрясающее впечатление. Он даже зашел так далеко, что объявил 2 свои победы случайностью, а своего соперника непобедимым. Как показал объективный анализ партий матча, это утверждение Андерсена не соответствовало истине. Морфи, пожалуй, действительно был сильнее, но в Париже, где игрался матч, Андерсен был явно не в форме и почти не оказывал сопротивления. Никогда раньше и никогда позже он не был так беспомощен.
Одно можно утверждать с определенностью: после того как Морфи покинул шахматную сцену, Андерсен, бесспорно, был сильнейшим шахматистом мира. И все же случилось невероятное: в 1866 году Андерсен проиграл в Лондоне (обратите внимание на рыцарство Андерсена, который всегда был готов играть за пределами своей родины, т. е. в условиях, более благоприятных для соперника), правда, с разницей всего лишь в 2 очка, намного более молодому Стейницу, которого вся еврейская и англосаксонская шахматная община торжественно объявила бесспорным чемпионом мира.
Андерсен не переживал это свое случайное поражение, его шахматное честолюбие после поражения от Морфи угасло. Он еще прожил некоторое время, добился нескольких успехов, но о борьбе за первенство мира больше уже не думал. И так уж случилось, – я говорю это, будучи глубоко убежденным в своей правоте, – что величайший игрок комбинационного плана всех времен в результате исторической случайности сделал возможной победу идеи, вызывавшей у него крайнее отвращение и ставшей в течение более полувека одним из активных средств еврейской пропаганды.
Чигорин – первая жертва
международной плутократии
В то время как первый профессиональный чемпион мира Стейниц не позволял никому эксплуатировать себя, а, наоборот, в пору своего расцвета стремился сам эксплуатировать шахматную общину, его соперник Чигорин постепенно стал крепостным частью народившегося русского капиталистического общества, частью уже опытной европейской и американской плутократии. Именно крепостной, не раб, ибо он получал от "господ" всегда ровно столько, чтобы как-то прилично жить, но не столько, чтобы он чувствовал себя по-настоящему свободным, свободным в своем творчестве, в пропаганде шахмат, даже в выборе своих соперников. После матча с очень одаренным, но уже тяжело больным Цукертортом Стейниц сам объявил себя чемпионом мира и присвоил себе право – впрочем, еще одно доказательство невероятной еврейской наглости – впредь самому выбирать себе матчевых соперников. В первый раз, в 1889 году, выбор Стейница пал на Чигорина, причем по целому ряду соображений. Во-первых, русский мастер в этот момент пользовался заслуженной славой самого боевого шахматиста среди современных ему мастеров. Однако в это самое время Чигорин страдал тяжелой депрессией. Он был рад вырваться из угнетавшей его дух атмосферы тогдашнего Санкт-Петербурга. Поэтому было нетрудно договориться с ним о приемлемых финансовых условиях.
И, наконец, Стейниц уже хорошо изучил чигоринский стиль и пришел к выводу, что он, Стейниц, сейчас превосходит Чигорина если не в шахматно-техническом, то в психологическом аспекте. Итак, гениального Чигорина дважды приглашали в Гавану, чтобы доказать невозможность для арийцев нарушить шахматную гегемонию евреев. Во 2-м матче не все шло у Стейница гладко, он победил всего лишь со счетом 10:8 и в решающей партии должен был проиграть. Но все хорошо, что хорошо кончается: снова победил Израиль.
Следует отметить, что несколько лет спустя, в Гастингсе, 1895, Чигорин играл значительно лучше, нежели в матчах со Стейницем. Но о шахматной короне он уже не мечтал, ибо титул сильнейшего перешел к значительно более молодому Ласкеру.
Последние годы жизни Чигорина хотя и не были драматичными, но все же очень грустными. У него было все меньше жажды жизни, все меньше честолюбия. За несколько недель до своей смерти он сжег любимую шахматную доску – наверняка не из протеста против шахмат как таковых, а из протеста против тех, кто помешал ему довести свое искусство до предельно возможных вершин.
Пильсбери – человек, который
родился слишком поздно
Мастер из Бостона Пильсбери был после Морфи бесспорно величайшим шахматным дарованием США. Однако жизненные пути Морфи и Пильсбери были совершенно различными: в то время как Морфи медленно, тихо и безрадостно погасил свечу своей жизни, Пильсбери стремился к тому, чтобы свеча его жизни непрерывно горела с обеих сторон. "Вино, женщины и не безвредные песнопения, а крепкие сигары" – вот жизненный принцип Пильсбери. И это все вместе с сеансами одновременной игры вслепую, игрой в вист и опять-таки партиями вслепую в шашки. Так как я сам в состоянии давать сеанс вслепую на рекордном числе досок, то читатель может мне поверить, что такие постоянные эксперименты Пильсбери с психической точки зрения были выше человеческих сил. Поэтому не удивительно, что Пильсбери – хоть он блестяще победил в Гастингсе, хотя у него есть эпохальные открытия, хотя у него был самый лучший счет в личных встречах с Ласкером – никогда не был для Ласкера серьезным конкурентом в борьбе за чемпионский титул. Как все могло быть иначе, вступи Пильсбери на шахматную арену на 5-6 лет раньше! Тогда было бы несложно организовать матч между ним и жившим в Америке Стейницем, и Пильсбери как более молодой имел бы все шансы этот матч выиграть. Его победа освободила бы нас на четверть века раньше от еврейских шахмат. Пильсбери умер в 34 года мучительной смертью. И все же он мог умереть с сознанием того, что его краткая шахматная карьера была чрезвычайно полезной с точки зрения пропаганды шахмат в США.
С его преемника Фрэнка Маршалла, который более 25 лет удерживал титул чемпиона США, начинается список спокойно творящих, сознательно или подсознательно преданных арийской творческой идее современных мастеров. Чрезвычайно агрессивный по манере игры, хороший и потому успешный боец, он скоро стал чрезвычайно популярным среди своих земляков. Тогдашний чемпион мира Ласкер воспользовался периодом спада у Маршалла, чтобы сыграть с ним матч на первенство мира. Результатом, конечно же, снова была еврейская победа, но на сей раз последняя. Ибо то, что не удалось Маршаллу, много лет спустя совершил кубинец Капабланка. В 1921 году он наконец-то сумел освободить шахматный мир от еврейской нечисти, и в этом, бесспорно, его историческая заслуга. К сожалению, Капабланка воспользовался своим титулом ради самообожествления, что оттолкнуло от него самых близких друзей. Все же как шахматная личность он весьма велик, и выпуск на Кубе почтовой марки по случаю его 50-летия (1938 г.) является лучшим доказательством того, как популярен он у себя на родине. Общие тенденции оставшихся значительных мастеров нашего столетия – Боголюбова, Эйве, Элисказеса, Кереса – описать несложно. У них они, в принципе, такие же, как у Маршалла и Капабланки: 1) стремление к упорядоченной, спокойной личной жизни; 2) интенсивная и плодотворная пропаганда шахмат у себя на родине или в странах, которые они выбрали себе для жительства. Так, например, новые немецкие шахматы не были бы на сегодняшней исключительной высоте, если бы не неустанная деятельность сперва Боголюбова, а затем Элисказеса. Без Эйве расцвет шахмат в Голландии немыслим, и едва ли кто-нибудь в мире говорил бы о маленькой Эстонии, если бы в ней не родился Пауль Керес.
Сопротивление Алехина
еврейским шахматам
Это не удовольствие – писать про самого себя. Но моя шахматная деятельность в течение последней четверти века настолько тесно связана с темой данной серии статей, что я не могу не напомнить о некоторых фактах, вытекающих из моего многолетнего отрицательного отношения к еврейскому влиянию в шахматах. Мое более тесное знакомство с еврейством восходит к тому времени, когда я в мае 1921 года прибыл в Берлин. В то время паршивый торговец сигарами довоенного времени Каган превратился в шахматного издателя и шахматного мецената. В годы мировой войны Каган сделал блестящий "гешефт", что и дало ему такую возможность. В то время, когда я прибыл в Берлин, этот человек регулярно организовывал турниры, участники которых на 90 процентов были евреями. Его особым любимцем тогда был Рубинштейн. По указанию Кагана Рубинштейн вызвал тогда на матч нового чемпиона мира Капабланку, который тотчас же выразил согласие этот вызов принять. Так как я после длительной изоляции в России не знал истинного соотношения сил и был склонен недооценивать силу Капабланки, то я принял для себя решение сделать по-спортивному все возможное, чтобы не допустить матча Капабланка – Рубинштейн. Чтобы достичь этого, нужно было продемонстрировать мое превосходство над Рубинштейном. Поэтому на все мои значительные турнирные успехи (Гаага, 1921 г., Лондон, 1922 г., Карлсбад, 1923 г., Баден-Баден, 1925 г.) меня вдохновляла "антирубинштейновская идея", и цель эта была сравнительно быстро достигнута. Несмотря на согласие Капабланки, после турнира 1923 г. в Карлсбаде все специалисты перестали считать Рубинштейна полноценным соперником Капабланки, и на Нью-Йоркский турнир 1924 года его даже не пригласили. Но вскоре для арийских шахмат появилась новая опасность в лице другого восточного еврея, Арона Нимцовича.
Арнольд Нимцович – претендент на
титул чемпиона мира
Если я в данном случае говорю об опасности, то это еще не означает, будто еврей из Риги когда-либо имел хотя бы один шанс против Капабланки. Но даже "почетное поражение", при способности Нимцовича к саморекламе, пошло бы еврейским шахматам на пользу. Поэтому чемпионские планы Нимцовича следовало расстроить подобным же образом, как ранее это было сделано с Рубинштейном. Поэтому на важных турнирах в Земмеринге (1926 г.) в Нью-Йорке и Кечкемете (1927 г.) я играл под знаком "антинимцовической идеи". После того, как я опередил Нимцовича на всех этих турнирах, он был вынужден взять свой вызов обратно. Одна деталь этого вызова мне запомнилась: это визитные карточки, которые он себе к этому времени заказал и которым, собственно говоря, место в собрании курьезных редкостей. На визитных карточках было написано "Арнольд (это даже для еврейских ушей благозвучнее, чем Арон!) Нимцович, претендент на титул чемпиона мира". После того как в 1927 году титул чемпиона мира перешел ко мне, Нимцович больше не пытался на него претендовать. Мое третье и пока последнее усилие против еврейского шахматного натиска я совершил значительно позднее, причем несколько необычным образом. На эту тему больше разговоров не было, и, конечно же, их на могло быть на моих матчах с Боголюбовым. Оба матча носили сугубо спортивный характер, и решающую роль в них сыграли умение и спортивная форма соперников. В обоих случаях судьба была благосклонной ко мне, но даже если бы результат этих матчей был иным, я не воспринял бы это трагически. Титул попал бы в надежные руки.
Д-р Эйве – игрушка в руках евреев
Лишь во время моего первого матча с д-ром Эйве в 1935 году передо мной неожиданно снова встал еврейский вопрос. Разве мог я предположить, что спокойный, деловой и спортивный ариец Эйве позволит целой еврейской клике использовать его в качестве игрушки, и все же невероятное тогда стало фактом: матч проводился оргкомитетом, состоявшим исключительно из евреев. Меня уговорили взять в секунданты еврейско-голландского мастера Самуэля Ландау, который в решающий момент матча якобы "по личным причинам" бросил меня на произвол судьбы. Техническим руководителем матча был назначен личный секретарь Эйве, житель Вены Ганс Кмох, женатый на еврейке. Нетрудно представить, какой "объективности" я мог от него ждать.
И поскольку я проиграл матч, отстав от соперника всего на одно очко, то берусь утверждать категорически, что если бы я своевременно распознал тот особый дух, которым сопровождалась организация матча, Эйве никогда не отвоевал бы у меня титул даже на самое короткое время. Во время матча-реванша в 1937 году также было приведено в движение все шахматное еврейство. Большинство еврейских мастеров были задействованы в пользу Эйве в качестве корреспондентов, тренеров и секундантов. К началу этого 2-го матча у меня уже не было никаких сомнений: мне предстояла борьба не с голландцем Эйве, а со всем шахматным еврейством. Моя убедительная победа (10:4) на самом деле стала победой над еврейским заговором.
При этом, однако, я хочу категорически подчеркнуть, что мои шахматные сражения никогда не носили личного характера, а всегда были направлены против шахматно-еврейской идеи. И последний из перечисленных матчей велся мною не против Эйве как человека, а против того, кто – будем надеяться, что только временно – подпал под еврейское влияние и был использован евреями для своих целей.
Что же будет дальше с мировым шахматным первенством? Конечно, в наше быстротечное, полное неожиданностей время трудно предсказывать что-либо определенное. Возможно, что Капабланке удастся снова отобрать у меня титул сильнейшего, ведь он по-прежнему шахматист очень высокого класса. Только вряд ли от этого будет польза для шахматной жизни, ибо он недолго сможет отстаивать этот титул против молодых сил.
С другой стороны, будет очень полезным для мировых шахмат, если чемпионом мира станет, например, Керес или Элисказес. И если один из них действительно станет сильнейшим, то я восприму это без всякой зависти. Кто же наилучший из них обоих? У Кереса очень привлекательный стиль, напоминающий Морфи, но шахматы Элисказеса шире: они производят впечатление шахмат мирового класса. Неужели это всего лишь случайность, что Элисказес победил эстонского гроссмейстера как в 1937 году в Земмеринге, так и в 1939 году в Буэнос-Айресе?
Перевод с немецкого А.Цитрина.
64-шахматное обозрение №№18/19.1991 г.
* Так у Алехина. Рассказ, однако, называется "Убийство на улице Морг". И еще одно необходимое дополнение. Поскольку далее дается двойной перевод, приводим канонический текст отрывка на русском языке (цитируется по книге Эдгара По "Избранное". М., 1958. стр. 141-142. Перевод Р. Гальпериной).
"Между тем рассчитывать, исчислять – не значит ли анализировать. Шахматист, например, рассчитывает, но отнюдь не анализирует. А отсюда следует, что представление о шахматах как об игре, исключительно полезной для ума, основано на чистейшем недоразумении. И так как перед вами, читатель, не трактат, а только несколько случайных соображений, которые должны послужить предисловием к моему не совсем обычному рассказу, то я пользуюсь случаем заявить, что непритязательная игра в шашки требует гораздо более высокого умения размышлять и задает уму больше сложных и полезных задач, чем мнимая изощренность шахмат. В шахматах, где фигуры неравноценны и им присвоены самые разнообразные и причудливые ходы, сложность (как это нередко бывает) ошибочно принимается за глубину. Между тем здесь все решает внимание. Стоит ему ослабеть, и вы совершаете оплошность, которая приводит к просчету или поражению. А поскольку шахматные ходы не только многообразны, но и многозначны, то шансы на оплошность соответственно растут и, следовательно, в "девяти случаях из десяти выигрывает не более способный, а более сосредоточенный игрок. Другое дело шашки, где допускается только один ход, лишь с незначительными вариантами. Здесь шансов на недосмотр куда меньше, внимание не играет особой роли, и успех зависит главным образом от проницательности игрока".
И далее: "Вист давно известен как прекрасная школа для искусства расчета; известно также, что многие выдающиеся умы питали, казалось бы, необъяснимую слабость к висту и пренебрегали шахматами, как пустым занятием. В самом деле, никакая другая игра не требует такой способности к анализу. Лучший в мире шахматист – шахматист и только, в то время как мастерская игра в вист сопряжена с умением добиваться победы и в тех, более важных областях человеческой деятельности, в которых ум соревнуется с умом".